Акцент на возможной секретной сделке между Израилем и Сомалилендом упускает суть вопроса. Реальное ограничение заключается не в секретности, а в отсутствии признания в системе, где суверенитет опосредуется коллективно.
Майкл Асиеду
26 мая 2026
English | Russian
Когда бывший президент Сомалиленда Муса Бихи Абди призвал обнародовать любое соглашение с Израилем, он представил этот вопрос как проблему транспарентности и конституционной подотчетности. Бихи утверждал, что общественность имеет право знать, какие обязательства лежат в основе признания Сомалиленда Израилем в декабре 2025 года и соответствуют ли они конституционным и религиозным принципам Сомалиленда. Это законная внутренняя озабоченность. Однако с аналитической точки зрения она упускает главный момент.
Суть вопроса не в содержании соглашения. Вопрос в том, может ли такое соглашение обладать полной политической и юридической силой, пока Сомалиленд остается непризнанным со стороны Африканского союза (АС), Организации Объединенных Наций и практически всех государств международной системы.
Решение Израиля стало беспрецедентным: 26 декабря 2025 года он стал первой страной, официально признавшей Сомалиленд независимым и суверенным государством, сопроводив этот шаг декларацией о взаимном признании и планами сотрудничества в таких сферах, как сельское хозяйство, здравоохранение и технологии. Этот ход имел символическое значение, но реакция, которую он вызвал, оказывается более показательной с аналитической точки зрения.
Сомали осудила это решение как незаконный шаг и преднамеренное посягательство на свой суверенитет. Африканский союз подтвердил свою давнюю позицию, согласно которой Сомалиленд остается частью Федеративной Республики Сомали, и призвал к немедленной отмене решения Израиля. Европейский союз и ряд государств, включая Египет и Турцию, также заявили о поддержке территориальной целостности Сомали. Эти реакции не были изолированными дипломатическими протестами – они отразили общую приверженность фундаментальному принципу африканского регионального порядка: сохранению унаследованных границ.
Данный принцип, известный как uti possidetis juris, восходит к Каирской резолюции 1964 года (AHG/Res.16(I)) Организации африканского единства (ОАЕ, предшественницы АС), которая обязывает африканские государства уважать границы, существовавшие на момент обретения независимости, – обязательство, которое АС впоследствии закрепил в собственном Учредительном акте. Его цель носит откровенно превентивный характер и направлена на предотвращение фрагментации и конфликтов, которые могли бы последовать в случае широкого признания сецессионистских претензий. Именно поэтому Сомалиленд оценивается не только по своим внутренним характеристикам, таким как относительная стабильность или функционирование институтов, но и с точки зрения того, какие последствия для более широкого территориального порядка повлекло бы его признание.
Сторонники Сомалиленда оспаривают такую трактовку. Они указывают на то, что объединение Британского Сомалиленда и Итальянского Сомали в 1960 году было добровольным слиянием, которое, соответственно, может быть добровольно расторгнуто, и утверждают, что принцип uti possidetis juris защищает границы на момент обретения независимости, а не последующие политические союзы, сформированные после нее. Однако председатель Комиссии Африканского союза отверг признание Сомалиленда Израилем в декабре 2025 года буквально в течение нескольких часов после объявления, а Совет мира и безопасности АС созвал чрезвычайное заседание на уровне министров в январе 2026 года специально для рассмотрения этого вопроса. Институциональная реакция не могла быть более однозначной.
Консультативное заключение Международного Суда ООН 2010 года по делу Косово установило, что односторонние декларации о независимости сами по себе не являются незаконными с точки зрения международного права. Однако Африка давно настаивает на собственной нормативной базе, и именно эта система, а не общие нормы международного права, определяет перспективы Сомалиленда.
Требование Бихи обеспечить транспарентность исходит из предпосылки, что Сомалиленд действует в рамках признанной системы суверенного взаимодействия, где соглашения между государствами могут оцениваться, оспариваться или легитимироваться на внутреннем уровне. Но Сомалиленд занимает иную категорию: с 1991 года он функционирует как де-факто государство, однако с точки зрения Африканского союза и более широкой международной системы остается де-юре негосударственным образованием. В этих условиях транспарентность не снимает фундаментального ограничения: даже полностью обнародованное соглашение по-прежнему действовало бы в рамках системы, отрицающей за Сомалилендом полный суверенный статус.
Отсутствие «цепной реакции» признаний подчеркивает этот тезис. До шага Израиля Сомалиленд не был признан ни одним государством мира. Последующие сообщения фиксируют дипломатическое взаимодействие, включая визит министра иностранных дел Израиля в Харгейсу и обсуждения перспектив сотрудничества. Однако нет никаких свидетельств того, что другие государства последовали примеру Израиля. В африканском контексте признание, как правило, не закрепляется посредством изолированных двусторонних актов – оно опосредуется региональным консенсусом. Без такого консенсуса внешнее признание, каким бы символически значимым оно ни было, остается политически неустойчивым.
Шаг Израиля целесообразнее рассматривать как стратегически значимый, а не юридически трансформационный. Сомалиленд занимает критически важное расположение вдоль Аденского залива, гранича с одним из самых оживленных морских коридоров мира. Его позиция привлекает интерес не только Израиля, но и других региональных игроков, особенно в контексте обострения нестабильности, связанной с Красным морем, Йеменом и движением хуситов. Взаимодействие с Сомалилендом открывает потенциальные преимущества: доступ к логистической инфраструктуре, близость к ключевым судоходным маршрутам и возможность сотрудничества в стратегически чувствительном регионе.
Однако стратегия не заменяет суверенитет. Израиль может признать Сомалиленд, углубить двусторонние связи и развивать экономическое или военно-техническое сотрудничество. Но он не может в одностороннем порядке отменить нормативно-институциональные рамки, регулирующие вопросы признания в Африке. Эта прерогатива остается коллективно структурированной, и Африканский союз играет в ней центральную роль «привратника».
Таким образом, случай Сомалиленда иллюстрирует более широкую динамику в международной политике. Государственность определяется не только внутренним потенциалом, включая контроль над территорией, качество управления или институциональную преемственность. Она также формируется внешним признанием, которое в Африке в значительной степени опосредуется региональными нормами, призванными сохранять территориальную целостность. Там, где эти нормы твердо укоренены, одностороннее признание с трудом трансформируется в более широкое принятие.
Наиболее точное прочтение текущей дискуссии заключается не в том, что общественность Сомалиленда была лишена транспарентности в отношении потенциально чувствительного соглашения. Суть в том, что эпизод с Израилем и Сомалилендом обнажает пределы одностороннего признания в африканской политике. Вмешательство Бихи поднимает важный внутренний вопрос. Однако более глубокое ограничение кроется в ином. Архитектура африканского суверенитета, построенная на унаследованных границах и региональном консенсусе, до сих пор демонстрирует большую устойчивость, чем предполагают ее критики. Само по себе двустороннее признание не способно обеспечить то, к чему в конечном счете стремится Сомалиленд: консолидированную и широко признанную государственность.
